Их организмы с точки зрения приспособляемости были чрезвычайно рациональны - обитатели системы Альфа Дракона давно уже преодолели неизбежную силу притяжения, а потому и не нуждались в конечностях. Что же касается бахромы ног, то это был не более как совершенный рецептор колебаний электростатического поля, индуцируемого взмахами сине-фиолетовых бичей. Клубящаяся внутри тела дымка была, как можно догадаться, органом мышления - невыразимо сложным соединением паракристаллической материи, способным включать в цепь информации отдельные молекулы, а следовательно, и неохватный объем кратковременной и долговременной памяти.

Стражник еще разок украдкой глянул из-под руки - Четверть сотни теперь едва не касалось его своим телом - и снова потерял сознание. Черно-фиолетовые стеклянные пауки бесшумно скользили по всем коридорам и залам королевской части Пражского града, строго следя за тем, чтоб электрический заряд не ранил ни единого смешного углеродного двуножку. И без того уже взаимными стараниями дезинтегрировало их сегодня более чем достаточно.

Из выборных пражан смог устоять только глава еврейской общины Шаломон бен Решен - бледный, как стена, к которой он прислонился, остолбенело бормочущий кабалистические заклинания. В зале, возле палаты совета, валялись брошенные свитки долговых обязательств и хранимая пуще глаза печать пражского филиала дома Фуггера... Глазам короля и всех, кто собрался на только что начавшийся военный совет, тоже предстали Четверть сотни и Четырежды десять. Они проплывали мимо, сопровождаемые лишь потрескиванием мелких электрических разрядов. Но на спине у каждого было знамение: папский крест и череп со скрещенными костями, а лапы были, как у василисков, из-под них брызгал яд - и фальцский королевский герб с грохотом развалился надвое. Такой, правда, заранее рассчитанный, но бесспорный и безотказный эффект произвело появление Четверти сотни и Четырежды десяти. Хотя об этой, самой жуткой в своей жизни встрече никто в дальнейшем не обмолвился ни словом. Нельзя было и вообразить себе видение более зловещее, более ясно предрекавшее неминуемую гибель.